<< Главная страница

3




Когда она свернула к Фосс-Лейн и увидела дом, ей снова стало казаться, что она существует как бы отдельно от своего тела и наблюдает себя со стороны - с любопытством, но без волнения. У входа толпились люди; они немного подались назад, переговариваясь между собой, но, увидев ее, замолчали. Она была в коричневой юбке и жакете, но без шляпы, потому что шляпы у нее не было, а она не догадалась приобрести ее специально к похоронам. К тому же шляпа изменит ее, и она станет не такой, какой привык видеть ее Бен.
В дверях она приостановилась; сердце ее колотилось бешено, и она судорожно сцепила руки.
Они были там. Все они - и все в черном; женщины в шляпах, а мужчины в костюмах и с нарукавными повязками - строгие, непохожие на себя. И когда она вошла в маленькую прихожую, они тоже замолчали. Никто не подошел к ней.
Дора Брайс сидела в кресле у очага, прижимая платок к глазам. В комнате было жарко. Рут казалось, что она задохнется, ей хотелось убежать от этих мертвенно-бледных, погребальных лиц. Какое отношение имеют они все к ней или к Бену? Ей вспомнилось, что Джо рассказывал ей, как на заре христианства люди на похоронах одевались в белые одежды и предавались радости.
- Рут...
Артур Брайс взял ее руку, потом неловко отпустил. Шея у него стала красной, и вены вздулись над белым воротничком.
Быть может, он не испытывал к ней неприязни, быть может, если бы не женская половина семьи, он мог бы стать ей другом. Но он присоединился к ним - Дора и Элис знали свое дело.
А кто все эти люди? Они выглядели странно - все на одно лицо; вероятно, это дяди, тетки и кузины Брайсов. Никто из них не был с ней в родстве. Одни вскидывали на нее глаза и тут же отводили взгляд, другие упорно глядели на нее с хмурым видом. Она думала: вы все слышали обо мне и верили тому, что слышали, а уж чего-чего только не говорили вам обо мне.
Где Джо? Хоть бы появился Джо. Никогда еще не чувствовала она себя такой одинокой, такой отчужденной от всех, и ей оставалось только рассчитывать на свою гордость и мужество.
- Ты, верно, хочешь подняться наверх?
Артур Брайс стоял у подножья лестницы, и в первую минуту она ничего не поняла. А когда смысл его слов дошел до ее сознания, она попятилась, комната поплыла у нее перед глазами и в ушах зазвенело.
- О нет, - сказала она. - Нет.
Дора Брайс подняла голову:
- Ты не хочешь отдать ему последний долг? Ты не хочешь даже проститься с ним?
- Не надо бояться. Я поднимусь с тобой, детка. - Артур Брайс оттянул воротничок. - Он выглядит так...
- Нет!
Она увидела выражение лица Элис, вспомнила, что та сказала ей прошлой ночью: "Ты бесчувственная, не можешь даже плакать". Но она не могла заставить себя подняться наверх, увидеть его тело, лежащее в гробу, который скоро будет заколочен навек, - это было выше ее сил. И какое это имело значение теперь? Она окинула взглядом комнату. Значит, все они уже побывали там, наверху? Да. Ей представилась длинная вереница черных фигур, взбирающихся на лестницу и заглядывающих в гроб. Где лежит Бен. Бен. Как они могут? Как это возможно, что столько людей смотрели на него, касались его, мертвого, а она - нет?
Но так даже лучше. Она думала: Бен не принадлежит им. Когда я в последний раз видела его, он был жив, он удалялся по тропинке ранним утром одного из самых обычных дней, и мы оба были счастливы, и это я и сохраню в памяти и не хочу, чтобы мертвая маска заслонила от меня этот его облик.
Дора Брайс что-то говорила, но голова ее была опущена, слезы мешали ей говорить, и слова звучали невнятно.
- Мы приготовили для тебя постель. На сегодняшнюю ночь.
- Нет. Я вернусь домой.
- Туда, к себе наверх? Ты хочешь быть там одна в сегодняшнюю ночь?
О господи боже, все, похоже, начинается сначала! Ей захотелось крикнуть им: оставьте меня в покое, оставьте меня в покое!
- Для тебя будет лучше побыть хотя бы разок с нами. В такой день, как сегодня.
- Зачем?
- Хотя бы это-то ты можешь сделать? - Голос Элис прозвучал громко, на всю комнату - ясный и равнодушный.
Зачем? Какое это может иметь значение для них, если она проведет под их кровом сегодняшнюю ночь? Почему, если она сегодня вернется к себе, в свой дом, это будет нехорошо, неуважительно с ее стороны?
Больше ничего не было сказано, ибо тут послышался шум шагов, люди в черных сюртуках стали один за другим появляться на пороге и, проходя мимо Рут, подниматься по лестнице. Рут подумала: я еще могу подняться туда, еще могу, это последняя возможность. Она видела, что Артур Брайс смотрит на нее, ждет, чтобы она сделала это.
Она отвернулась. Увидела за окном машину и кучку людей, стоявших в ожидании, глазевших на дверь, откуда должна появиться семья покойного, за которой они пойдут следом через всю деревню к церкви на холме.
Кто-то притворил наверху дверь, но звуки все равно долетали до Рут: глухое постукивание молотка.


Машина ползла очень медленно, два факельщика шли впереди нее и два позади, а за ними тянулась траурная процессия, похожая на цепочку черных муравьев. Когда Фосс-Лейн остался позади, из-за плотных кучевых облаков выглянуло солнце. Рут чувствовала себя спокойно и отъединенно от всего окружающего. Она шла в стороне, одна, ей никто не был нужен. Джо шел следом, в двух шагах от нее, с тревогой наблюдая за ней.
Гроб был из светлого, цвета меда дерева. Рут казалось, что он не имеет никакого отношения к Бену - ведь Бен был здесь, куда бы она ни взглянула, везде был Бен, он шел рядом с ней и время от времени касался ее локтя, как бы подбадривая, утешая. Ей хотелось сказать: "Ты ушел, а теперь вернулся обратно. Куда ты уходил? Зачем? Зачем?"
Она спрашивала себя: может быть, я схожу с ума?
Приходский священник и викарий стояли в ожидании у двери покойницкой, возле церкви, выложенной по фасаду песчаником, и казались в своих черно-белых одеяниях похожими на сорок, и внезапно Рут вспомнился тот день, когда она венчалась с Беном, вспомнилось, как они пришли сюда рано утром, одетые просто, в кремовые шерстяные пуловеры, без шляп, без перчаток, без цветов. Обвенчали их быстро, в церкви было человек пять-шесть, и оттуда они пошли прямо домой, и свадебного стола не было. Они оба захотели, чтобы было так, и им было наплевать, что станут говорить в деревне об этой внезапной скромной церемонии. И Доре Брайс волей-неволей пришлось смириться, но она, конечно, во всем винила Рут, считала, что она восстановила Бена против матери.


Зазвонил колокол, и все бессознательно зашагали в такт колокольному звону, и Рут казалось, что все стало замирать - и ее дыхание, и удары сердца, и шаги священников и факельщиков - и скоро остановится совсем, все остановится.
И на мгновение так все и произошло: время остановилось, и люди, ставившие на место гроб, отступили назад, и все застыли - каждый на своем месте, - и оба священника стояли, ожидая, когда умолкнет колокольный звон. И колокол умолк. И церковь погрузилась в молчание.
Рут оказалась впереди всех - одна, рядом только Джо; до нее доносились рыдания, всхлипывания, кашель, шарканье ног, но она могла не видеть лиц. Джо стоял как каменный.
Священник что-то произносил, Рут отчетливо слышала слова, но не улавливала их смысла, словно они звучали на каком-то незнакомом языке. Все ее чувства были напряжены до предела, все вокруг приобрело отчетливые, резко очерченные формы, и уши ее ловили звук многих дыханий.
А потом это открылось ей так же внезапно и ошеломляюще, как тогда, на пути с тефтонского рынка домой. Все засветилось внутренним светом - и каменные стены церкви, и темное дерево кафедры, и белые и желтые цветы на гробе, и цветные стекла окон, и медные решетки, - все стало частью единого целого, все слилось в невиданной, сияющей красоте. И снова все заняло свое место в общей картине, и смысл вещей зазвенел в ее мозгу, и она уже могла найти им наименование, могла рассказать о них, и теперь наконец она услышала и слова, и они были ей понятны:

"И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я Иоанн увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло". (Апокалипсис, гл.21, стих 1-4.)

Вот оно, это откровение свыше, которое, объединяя ее с Беном, отчуждало от всех, когда она стояла там, впереди других, с рассыпавшимися по плечам медно-рыжими волосами. С Беном, который здесь. ЗДЕСЬ. Она почувствовала дурноту, но не от горя, а от радости, потому что любовь была сильнее смерти.


Ветер дул им в лицо, шелестел погребальными цветами, шумел в верхушках тополей за церковью, и тучи плыли низко-низко, тяжелые от еще не пролившегося дождя.
Когда комья земли с легким стуком стали падать на светлую крышку гроба, Рут подумала: если упасть сейчас на колени и попросить, чтобы крышку подняли, гроб окажется пуст. У нее не укладывалось в сознании, как все эти люди, стоявшие вокруг могилы, похожие в своих черных одеждах на ворон, могут верить - а они верили, - что Бен мертв. Она видела: они наблюдают за ней и думают, верно, что она все еще не может осознать случившегося, иначе почему она не плачет? От гордости? А как же может она плакать? Какая у нее причина для слез? У всех были безжизненные лица, распухшие, раскисшие от слез, и ей хотелось крикнуть им: "Это вы мертвецы. Вы!" Ибо ей казалось, что им нет места в том, что она называла жизнью; у них не было ничего общего с живыми, трепетными красками цветов и трав, и с божественными порывами ветра, и с жаркой кровью, бегущей по ее жилам.
Кто-то прикоснулся к ее руке. Джо. Люди уходили. Все было кончено. Она поглядела на темно-ржавые, аккуратно уложенные груды земли по обе стороны открытой могилы.
- Рут...
Джо плакал. Глаза у него запали, словно обведенные синяками. Рут взяла его руку и почувствовала, как она дрожит. И по дороге с кладбища они долго шли рядом, следом за остальными.
Какие-то люди останавливались по дороге, быть может желая заговорить с ней, поделиться своими чувствами, но, поглядев ей в лицо, отворачивались или отступали в сторону, не нарушив молчания.
Дора Брайс брела неверным шагом, опираясь на руку мужа, поддерживаемая с другой стороны Элис, и вокруг нее стал понемногу собираться народ, потому что тут все понимали свою роль, знали, как нужно обходиться с женщиной, которая плачет или лишается чувств - словом, ведет себя как должно, то есть на обычный лад.


И вот все снова столпились в передней комнате. И Рут видела, как теперь, когда гроб унесли из дома, с них сходит напряжение и они - в своей необычной одежде - начинают держать себя свободней, начинают переговариваться друг с другом. Она видела, как руки тянутся к бутербродам и пирожкам, крутят, крутят ложечками в чашках от лучшего фарфорового сервиза. Джо молча сидел рядом с ней, и на нее скоро - то ли от стеснения, то ли от неприязни - перестали обращать внимание, перестали уговаривать ее съесть что-нибудь или выпить. Время тянулось медленно, было уже далеко за полдень, но никто не уходил домой, и голоса, порой затихая, порой разрастаясь все громче и громче, звенели у нее в ушах, словно стрекот насекомых. Ее снова сковала усталость, руки и ноги одеревенели, и уже не было ни сил, ни воли сделать еще одну попытку вернуться домой. Глаза резало, веки отяжелели. Она не могла пошевелиться, и казалось, никогда уже не сможет.


Комната опустела. Все разбрелись по домам. На столб царил хаос пустых тарелок, ложек, остатков еды. Воцарившаяся тишина заставила Рут очнуться.
Она позволила Элис отвести ее наверх, в приготовленную для нее комнату. Комната была маленькая, очень чистая и холодная, без всяких украшений или картин, и простыни на кровати были натянуты туго, как бинты.
Зная, что ей не уснуть, Рут даже не пыталась откинуть простыню и не стала раздеваться, а сняла только туфли и чулки. Она приняла участие в этом странном обряде, к которому ее принудили, потому что у нее не было сил сопротивляться.
Но в чем заключается ее долг и что хорошего в том, что она против воли проведет эту ночь в доме родителей ее покойного мужа, - этого она понять не могла. Да и не старалась. Мозг у нее горел от усталости и от всех испытаний, которые обрушивались на нее одно за другим на протяжении последних четырех дней.
Никто не зашел к ней, да она и не жаждала никаких лицемерных проявлений сочувствия. И все же, лежа на высокой узкой кровати и прислушиваясь к звукам, разносившимся по дому, она была бы рада ощутить хоть чье-то присутствие, все равно чье, услышать чей-то голос.
До глубокой ночи до нее доносились причитания Доры Брайс; она слышала их так отчетливо, словно в доме рухнули все перегородки. Это были ужасные звуки, и Рут становилось стыдно за женщину, которая их порождала, и стыдно за себя, за то, что она на такое неспособна. Эти вопли то затихали, то вновь набирали силу, подчиняясь странному, безумному, в них самих заложенному ритму, и наконец завершились приглушенными рыданиями и негромким бормотанием Артура Брайса. Послышались шаги вверх и вниз по лестнице. Элис спустилась к матери, и теперь оттуда доносился и ее плач. Рут лежала в оцепенении. Эта ночь была длиннее всех прожитых ею ночей, вместе взятых. За стенами дома ветер тоненько и жалобно завывал на свой лад.
Где-то посреди ночи Рут встала, выглянула в окно и увидела стылые серо-стальные тучи, быстро ползущие по лику луны, и в мозгу у нее зазвенели слова баллады, в которой говорилось о смерти:

Зарыли в могилу - яблоня в головах.
Ох, ах, яблоня в головах.
В землю зарыли, теперь он в могиле.
Ох, ах, яблоня в головах.

Плач Доры Брайс замер, в доме все стихло. Теперь Рут могла дать волю слезам. Но она не станет плакать - только не здесь, нет. И в этом была своя гордость, возобладавшая над горем: она не даст им услышать свою муку, как раньше они не сумели ее увидеть.
Сейчас ей казалось особенно странным, что это - семья Бена, что такой человек, как Бен, мог быть сыном этих людей. Или Джо - потому что Джо тоже был инородным телом здесь. Только Элис была сродни им, только она унаследовала их ограниченность и бессердечие.


Бен привел ее в Фосс-Лейн через неделю после их первой встречи. Потому что за это короткое время оба они уже увидели свое будущее, поняли, что оно предопределено им так же бесповоротно, как деревьям предопределено расти. Бен пришел за ней к ее крестной Фрай в воскресенье после полудня, и Рут была очень обеспокоена тем, что ей надеть, чтобы это не выглядело слишком официально или слишком нарядно, но вместе с тем и не слишком затрапезно - словом, так или иначе, не оказалось совсем не тем, что надо. Бен только посмеялся над ней. "Это ведь ты, - сказал он. - И они должны познакомиться с тобой, так ведь? Им будет все равно, что ты на себя наденешь, они этого даже не заметят".
Но он должен же был знать, что это не так, и первое, что они увидят, это ее платье, и браслет, и какие на ней туфли, и как она причесана - всякие мелочи; их они будут рассматривать и по ним судить о ней. Она старалась быть дружелюбной, стать своей для них. Теперь-то она знала, что, как бы она ни выглядела, как бы ни была одета, что бы она ни сказала, как бы ни вела себя, это ничего бы не изменило - они заранее невзлюбили ее. Любая женщина, которой вздумалось бы увести от них Бена, была для них неприемлема и не могла заслужить их одобрения.
И сегодняшний день воскресил в ее памяти ту, первую встречу, потому что и сегодня все было так же, как в тот раз. Они сидели тогда в парадной комнате на краешках неудобных стульев, пили чай из лучших фарфоровых чашек, и она не знала, что сказать им, не могла придумать ничего, и потому молчала, а они решили, что она гордячка, и навсегда заклеймили ее этим словом. Ей вспомнилось, как они глядели на нее и как Бен тоже умолк, не зная, как прийти ей на помощь, и один только Джо оставался самим собой - рассказывал о том, какое он нашел местечко, где растет лесная малина.
И теперь она думала: ноги моей не будет больше в этом доме. Здесь нет ни любви, ни доброты, ни дружелюбия - ничто не привязывает меня к ним, а они будут этому только рады. Я умру для них, как умер Бен. Нет - больше, бесповоротней, потому что они будут копить воспоминания о нем, как другие хранят старые письма, и будут цепляться за них; Дора Брайс будет цепляться за воспоминания о прошлом, о тех днях, когда я еще не была женой Бена; она до конца дней своих будет пестовать свое горе и жалость к себе самой, а меня очень легко вычеркнет из своей памяти.
Рут была испугана скопившейся на дне ее души горечью.
А ночь все длилась. Рут прислушивалась к ударам своего сердца и шуму ветра и не находила себе утешения.

Скончался наш Бен, в земле его прах.
Ох, ах, в земле его прах.

Пролежав без сна в холодной комнате сто - так ей казалось - лет и почувствовав приближение рассвета, она натянула чулки, с башмаками в руках спустилась вниз и крадучись прошла по притихшему дому, то и дело приостанавливаясь, боясь кого-нибудь разбудить. Но никто не проснулся. Часы в кухне показывали без десяти пять, но было еще темно и очень холодно. Снова поднялся ветер. И где-то на улице хлопнула калитка.
На кухонном столе лежал сверток в оберточной бумаге. Вечером Элис сказала, указав на него Рут: "Можешь забрать с собой. Должно быть, теперь это принадлежит тебе?" Но Рут была тогда в таком оцепенении, что смысл этих слов не дошел до нее. Сейчас она потрогала сверток и догадалась, что в нем какие-то старые вещи Бена, которые он не взял, когда уходил из дома, и теперь от них хотели освободиться.
С минуту она стояла в нерешительности, испытывая чувство вины. Может быть, надо оставить записку, извиниться за свой уход. Но что может она сказать им, чтобы заставить их поверить ей? Ведь ничего нельзя изменить, все останется так, как есть. Ей нечем было дышать в этом доме. Хотелось навсегда отряхнуть прах его со своих ног, забыть, что она когда-то переступала его порог.
Она взяла сверток, отворила наружную дверь, и струя холодного ветра с силой ударила ей в лицо. Обледеневшая дорога тускло поблескивала из мрака. И тогда она бросилась бежать по темной улице; взвихренные ветром волосы развевались у нее за спиной как парус; она то и дело спотыкалась и чуть не падала на скользкой дороге, но думала только об одном: прочь отсюда, скорее домой. Словно в этом усилии, в борьбе с ветром, она могла очиститься, рассчитаться за вчерашнее. Но, выбежав за околицу, она вынуждена была умерить шаг и остановиться: кровь стучала у нее в висках, голова разламывалась, она судорожно пыталась отдышаться.
Когда она двинулась дальше, вверх по склону, к выгону, теперь уже не спеша, так как совсем обессилела, небо начинало чуть-чуть светлеть.
Здесь все вокруг выглядело привычным и бесстрастным, как лик луны. И безжизненным. Озарение, сошедшее на нее вчера, чувство радости, просветления, прозрения ушло, чтобы никогда не возвратиться. Потому что разве не было все это обманчивым? Она была тогда не в своем уме. А теперь она видела дом, и выгоны, и верхушки деревьев, и это был ее мир, и она знала ему цену, взирая на него в неверном свете занимавшейся зари.
Но она была снова дома. И благодарна за это. Здесь она могла оставаться самой собою, жить или умереть. Ничего не делать. Терпеть.
Ветер внезапно стих. Она отворила дверь черного хода и остановилась, ожидая, чтобы молчание дома поглотило ее. Она уже поняла, что ей надо делать. Вот теперь ей уже некуда бежать. Она стала подниматься по лестнице.


Она забыла, как выглядит эта комната. Здесь было очень холодно. Казалось, комната пустовала много лет. Рут обошла ее всю, открыла гардероб, комод, стенной шкаф - всюду заглядывая внутрь, - взяла в руку щетку для волос, провела щетиной по щеке. Значит, это все? И больше не будет ничего? И с этим ей теперь жить - с этой опустошенностью, омертвелостью, без любви, без страха, без страдания? Больше не будет ничего?
Она сняла плащ, положила на стул. И - оттого, что больше ничего не оставалось, - развернула сверток в оберточной бумаге.
Она не подумала об этом. Это разумелось само собой, и все же явилось для нее неожиданностью. Она стала вынимать их из свертка, одну за другой, - вещи, которые были на Бене, когда он умирал: синюю рубашку, темный шерстяной свитер, вельветовые брюки, толстые носки... и подносить их к лицу, пытаясь вдохнуть впитавшийся в хлопок, в шерсть запах Бена. Она не ощутила ничего, и тут только осознала, что все вещи были выстираны и выглажены.
Склонившись над грудой одежды, она прижалась к ней лицом, и тогда горе прорвалось наружу и захлестнуло ее, потому что они отняли у нее и это, смыли с одежды его кровь, и она поняла до конца и бесповоротно, что Бен мертв, ушел от нее навсегда и у нее не осталось больше ничего, ничего.



далее: 4 >>
назад: 2 <<

Сьюзен Хилл. Однажды весенней порой
   ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
   1
   ЧАСТЬ ВТОРАЯ
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
   10
   11
   12
   13
   14
   15


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация